Борис Останин

П У Н К Т И Р Ы

Отрывки из 9-й тетради

                Я рядом, рядом, рядом… и вот уже далеко. И поразительная тоска по оседлости. Не по оседлости даже, по корням.

Индивидуальность начинается с карикатуры. Достаточно вспомнить лицо Сократа или английский «Панч»!

                Готов глаза свои отдать, чтобы видеть Бога.

                Царей содержи в роскоши, жрецов – в мудрости, армию – при оружии, народ – в страхе.

                                                                                                         (моё представление о политике)

                Садист: убиваю, следовательно, существую. Мазохист: умираю, следовательно, существую.

Ценность предшествует смыслу.

Словно лампада на гвоздике, подвешены мы к Богу. И всё качаемся, качаемся…

Метафизика трамвая.

Лежу тихонечко на печке: то открою глаза, то закрою, то потолок передо мной (с трещинами и пауками), то радужные круги и искры…

Интуиция – карантин с неожиданным исходом.

Диалектика – не столько взгляд на мир, сколько его отсутствие. Или оправдание такого отсутствия.

Эстетика как часть экстатики.

Новой идее подобает быть острой. Впрочем, и это не обязательно.

Что это за Бог такой, который без конца тычет в человека своим могуществом и свободой, лишив его и того, и другого!

У ножниц своя метафизика, как своя метафизика у зеркала, у окна, у колеса…

Заставляют солдат ходить строевым шагом. Почему? Наказывают непослушных детей. Почему? Судят за торговлю наркотиками. Почему? Запрещают любить молоденьких девочек. Почему? В чём пафос и тяжесть этих и подобных им условностей? Не понимаю.

У немцев в каждом Новалисе припрятан фон Гарденберг.

Слишком много страданий приносят людям наши поиски.

Россия опять провинция.

Два момента полностью обесценивают принцип накопления: неизбежность смерти и недостижимость бесконечности.

 В «Калигуле» Камю лишь одного недостаёт: распятия с лампадой.

Всегда есть зритель: Бог.

Секс (как телесное счастье) не может быть «ограничен». Любой сексуальный опыт в этом случае хорош и оправдан.

Для того чтобы жить, следует оставить вопрос о смысле жизни где-то в стороне.

И вдруг под ногами «твёрдая» почва: миф.

Жизнь – бегство от действительности. Что значит: действительность? Нынешний состав правительства? Но что в нём действительного?

Буржуазная драма есть драма домовладельцев и квартиросъёмщиков.

Идеология не объясняет, а устремляет. В этом её пафос и сила.

Мне стыдно «познавать себя». Но еще стыднее «познавать других».

Игра не стоит свеч, цель – усилий, жизнь – страданий.

Кто из мужчин не мечтал о любовной связи лёгкой и простой: без слов, без имён, без обещаний? Пришёл, увидел, победил.

Давно пора вернуть философии жизненный облик – и превратить её в мифологию.

Много уже лет не имею ни малейшего желания спорить. Ни с кем. Ни о чём.

Удивительно уже то, что я жив, а не мёртв.

Абсурд – отец авантюризма.

Человек вопрошает, мир молчит… человек вопрошает, мир молчит… человек вопрошает… Почему бы и ему не замолчать наконец?

Моё поклонение Богу началось с поклонения пустоте. Со временем пустота обрела черты ребёнка.

Лучше тирания гениев, чем демократия бездарностей.

Бог есть «не то, не то, не то». Значит, заключает европеец, Бог бесконечен, всемогущ, всеведущ… Но ведь и это: то, то, то. А Бог есть не то, не то, не то.

Возвысить смысл до вымысла.

Жизнь – фарс на сцене, где в актёров то и дело постреливают из зрительного зала.

Христианин многое прощает иноверцу, одного простить не может: его нехристианство.

Бог молчит, помолчим и мы.

Эпикур – ближайший к Индии грек.

Нелепо полагать, что чем больше мы обнажим, тем больше поймём.

                                                                                              (о поиске первопричин)

Бог и спрашивающему не ответит, а молчащему скажет. Или наоборот.

Жалок человек, жалок! Жалок он и сам по себе, и при любых обстоятельствах; но в этой стране, да ещё когда «величье» своё являет – жалок втройне!

Ищешь красоту – находишь глупость. Ищешь ум – находишь уродство. Всегда так: находишь совсем не то, что ищешь.

Играть не играем, но свечи припасли.

Бог создал мир, дьявол – время.

Живой человек раскрыт и внушает беспокойство; мёртвый – завершён и успокаивает нас. С мёртвыми спокойнее, они такие «греческие»…

Что касается Петербурга, то Петербург меня не касается.

                Смерть ограничивает нашу гордыню. Хотя бы она.

Моя жизнь так испещрена многочисленными правками, что от неё совсем ничего не осталось.

Хам никого не боится, хам боится только начальства.

Почему духовность без реализации нынче не в цене? Непременно хотят, чтобы человек «книгу писал», и сквозь его сердечность высматривают пишущую машинку.

Культура требует жертв. Одна из них – превращение человека в писателя.

Какое доподлинно горе: не переспать со всеми женщинами! не переговорить со всеми мужчинами! не перегладить всех собак и кошек! Как хочется уничтожить за это весь мир и остаться одному в пустыне.

Хочу быть потерянным.

Аскетизм есть символическое уничтожение мира.

Богиня нужнее человеку, чем бог. Но с богиней он не создал бы ни общества, ни культуры.

Гляжу на тело, вижу скелет. Откуда здесь взяться «радости жизни»?

Проткни глаза и сосредоточься.

Я не могу (и не хочу?) мыслить дальше человеческого.

Плохая память спасает меня от прошлого, недоверие к утопиям – от будущего. И вот, «в настоящем», «спасённый» – я абсолютно не спасён!

В раю скучно, в аду больно.

Любая идеология, исходящая из возвышения человека, приводит к его унижению.

Нельзя смотреть человека насквозь, «как стеклянный сосуд». Даже если можно – всё равно нельзя!

Проста и скучна канва жизни. Нам ли расшить её пёстрыми узорами?

Будущие бормочу свои горести…

Скоро будем радоваться тому, что дышим.

Чем ближе к действительности, тем дальше от неё.

Расстрел – крайняя форма цензуры.

Усиление власти связано с расширением, возрастание любви – со сжатием. Власть над одним смехотворна, ей нужны большие числа; любовь выявляет себя во всей глубине и блеске и на одном человеке.

Все мои писания – не в счёт. На самом деле я молчу. Молчу, молчу, молчу. «Стена молчания».

Не собираюсь оправдывать своё зло благими намерениями. Да, злодей! – и всё же безгрешен.

Поиск обычно начинается с разочарования. И разочарованием оканчивается.

Что может сирота? Найти отца? Не может. Вот что: родить сына.

Комфорт превращает человека из дикого зверя в домашнее животное. Не знаю, что лучше.

Тренькаю, среди колючей проволоки, на балалайке.

                                                                             (о себе)

В каждом – семена зла.

Жизнью своей мы повторяем жизни, о которых ничего не знаем и никогда не узнаем.

И конец мой, и начало скрыты от меня. Но и «середина» видна не более.

Язык стынет, замирает глаз, сохнет ухо… Никогда ни одна страна не знала ничего подобного.

Лишённые элементарных прав, мы загниваем в беспочвенности и о царских временах вспоминаем как об утраченном рае.

Ничто не спасёт меня от смерти: ни геометрия, ни собирание марок.

Не хочу писательства. Хочу другого: взлететь над словом. Хотя бы одну строчку так написать: взлетев над словом! Ничего больше не надо.

Стоит ли убивать друг друга, если мы и без того умрём?

Побывав в Америке, лучше поймёшь Рим.

Патетика физиологической лени.

Зло и добро развёртываются сходным образом, и постигший одно из них – вполне постигает и другое. Неудивительно, что Люцифер был ангелом.

Был «падший ангел», но был ли «вознёсшийся чёрт»? Или движение «от ангелов к чертям» однонаправлено и необратимо? В людском мире, впрочем, ударение делается на обратном, восходящем потоке (раскаявшиеся грешники).

В каждом человеке столько человека, сколько в нём Бога.

Сначала истина порождает Церковь, потом Церковь утверждает истину.

Следует ли принимать всерьёз вещи, серьёзно нас не касающиеся?

                                                                                                (о политике)

Нередко люди занимаются миссионерством только для того, чтобы не остаться в одиночестве.

Главный московский храм назван в честь юродивого (Василий Блаженный). Такова Русь.

Ну чем, скажите, Бог важнее вот этого паука?

Как раньше романтики писали про кладбища, так теперь в самиздате пишут про лагеря. «Застолбили тему».

Боюсь читать хорошие книги: боюсь, что заворожат, очаруют, увлекут…

Добро отделено от зла тончайшей преградой, имя которой: человек.

Во мне терпения нет. Точнее: терпеливости (терпения для конкретных дел).

Целое, если оно достаточно цельно, вполне выражает себя любой своей частью.

Женщины – первые скульпторы, мужчины – первые художники.

Из мыслей, приходящих мне в голову, некоторые мне знакомы, некоторые – нет, одни – близки, другие – далеки, иные – мои, иные – будто и не мои совсем.

Лучше видеть в животном человека, чем в человеке – автомат.

Душа моя подобна камням в саду. Ни огня в ней, ни воздуха, ни ветра… Просто камни в саду.

Всё страсть, всё страсть, всё страсть, всё страсть!

Истинный поэт должен быть неверующим.

Строить машины или писать стихи. Вот, в сущности, единственный выбор в наше время.

Знания человека о себе равносильны его незнанию.

Лучший способ ускользнуть от настырного европейца: не заявлять о себе. «Нет меня, нет».

Поэты, известное дело, симпатичны в стихах, а не в поступках.

Всегда существуют два устремления: видеть всё единым, видеть всё разным. Порядок и беспорядок – два полюса, между ними – человек.

Моё в человеке есть фикция его сознания.

У мужчины кровать – в начале и в конце жизни, у женщины – ещё и в середине. «Кровать – моё средоточие».

Самое интересное и самое запоминающееся в жизни: неудачи.

Оставим Америку американцам.

От европейского желания «служить другим» отдаёт каким-то извращением. Что-то здесь не то!

Свобода, находящая себя в воплощении, опасна: это конец свободы. Свобода, лишённая воплощения, сомнительна: это иллюзия свободы.

Испытывая свою свободу, важно не переступить за её грань.

Любовная связь – и дело, и общение, и наслаждение, и приключение, и разговор, и помощь… Сколько всего!

Культурная осведомлённость подпирает человеческую пустоту и ничтожество.

Жизнь моя – чадящий фитиль в прогорклой лампаде. И вера моя такая же. Так и живу, бросая неверные отсветы на тёмные глаза икон.

Сквозь ткань духа просвечивает ткань плоти.

Защищаюсь от времени словами.

Человек страдает, мучается, задыхается… а публика похихикивает: Ничего-с… И от него дождёмся собрания сочинений!

Цитатные кавычки – пережиток буржуазного авторского права.

Мир, полный душ и тел.

                                 (об Индии)

Что есть безгрешность? Нежелание умирать и нежелание убивать.

Великие американские писатели созданы американской критикой, пожелавшей иметь в Америке великую литературу.

Моя жизнь – сплошная цитата (и комментарии к ней).

Спрашивай себя чаще: доброе ли моё добро?

Чтобы понять друг друга, нужен или общий язык, или общее молчание.

Человек слаб, мелок, ничтожен, вообще ничто… но силён его Бог, «твердыня и обитель».

Русскому куда важнее «по правде жить», чем «для сынов работать».

Что такое современная русская духовность? Полсотни прочитанных книг, десяток написанных стихов да пьяные застольные разговоры о Боге и революции.

И только женщины по-прежнему красивы!

Наука начинается с подглядывания.

Поживу-поживу, да и умру. И не только я.

Пафос работы, навязанный русскому человеку в XX веке, чужд ему и долго не продержится. В отличие от немца, русский никогда не соотносил работу со своим религиозным спасением.

Для эволюциониста «сегодня» означает: пред-завтра, для традиционалиста: после-вчера.

Пожар в пустыне.

Русская интеллигенция – пасынок «матери-родины» и народа, блудный сын, который без конца «возвращается» и которого никак не принимают.

В темноте лучше слышно.

Словно куры, разбежавшиеся из курятника.

                                            (идеология XX века)

Не смысл порождает ритуал, а ритуал – смысл.

Бессмертие – невозможность бегства. Отсюда: спокойствие и «мало беганья по земле». Утратив веру в бессмертие, человек принялся бегать и суетиться.

Общее мерило устойчивости разных обществ: количество сумасшедших домов.

Такой страшный мир, что и Христу в нём страшно.

Наша ошибка – в том, что мы всерьёз и тяжеловесно занимаемся смыслом, вместо того, чтобы улавливать его краешком глаза.

Жаль убить паука, жаль и человека.

Единственное утешение в этой мусорной яме: красота женского тела.

Массовый расстрел – один из способов решения массовых проблем.

Женское «уходи, когда захочешь» связывает крепче всех запретов, печатей и обещаний. «Привязь свободы».

Первый и главный вопрос об умершем: куда он делся? И недоумение: исчез куда-то, ушёл… И страстное желание: пойду поищу!

Фантазия в сказке (ковёр-самолёт и пр.) – скорее свидетельство о прошлом, чем предвидение будущего.

Буржуазная литература основана на дознании и подглядывании, то есть с самого начала носила детективно-лакейский характер.

Как боязнь наслаждения, так и стремление к нему свидетельствуют о недостаточной освобождённости человека.

Сладострастие помогает душе забыть о «безосновности жизни».

Подглядывание превратило людей из соучастников в актёров.

Удивителен человек, неверие своё провозглашающий с пылом и пафосом. Уж не религиозен ли он?

В темноте – и это успокаивает – нет зеркал.

Очень важно: не быть причастным к себе. Будто и не я.

Пусть я не верю, зато спокоен. Возможно, одно стоит другого.

Настолько привыкли беспокоиться о других («спасать»), что жить без этого не могут. И всё лезут, лезут со своим беспокойством.

Совсем крохотное желание жить. «Не увлекает».

Нет, кажется, горше горя, чем, отбросив все иллюзии, увидеть себя ясно и отчётливо, человеком заурядным, скучным, неверующим, болтливым, бездарным…

Всё больше понимаю, что – помимо чуда – ничто для меня не важно. Без чуда я в этом мире только «время коротаю».

Плеть обухом не перешибешь.                                                               1974