Борис Останин

П У Н К Т И Р Ы

                                                 Отрывки из 8-й тетради

Одни мысли подобны растущим деревьям, другие – убегающим в глубину колодцам, третьи – обглоданным костям. Но есть мысли – словно прохладные белые ладони из темноты… прикоснутся к горячей щеке – и исчезнут. Всегда внезапно, всегда неожиданно: появятся, прикоснутся, исчезнут.

Насколько полно и достоверно просвечивает в окружающих нас мелочах и частностях общий дух эпохи! Как красноречивы асфальт, «дневное» освещение, крупноблочные дома…

Мысль ходит по кругу, человек ходит по кругу… Даже круг ходит по кругу.

Любителей громкой музыки следует подвешивать на креслах внутри органа.

Нынче человек весь, целиком, вынесен на сцену, равномерно залитую светом всеобщей осведомлённости и дознания, и превращён в совершенно неинтересную плоскую поверхность.

Часы моей жизни заперты в шкафу и хрипло тикают оттуда.

Душа подобна беглым светотеням на воде. Мало ли это? Не знаю.

Наша эпоха, наше время… Чьё это «наше»?

Посадили на яйцо и велели высиживать, а чьё яйцо не сказали, и что из него высидится – тоже неизвестно. Может быть, воробей, а может, страус. А может, оно пустое.

                                                                                                                               (моя жизнь)

Как интересны малые дети! А вырастут: чиновники, офицеры, инженеры… В чём дело? Кто виноват?

Действие бессловесно, но разве менее выразительно, чем слово?

Духовные люди нередко наделены нелепым чувством превосходства над «недуховными». Неужели тот или иной добавок способен что-нибудь изменить в абсолютном ничтожестве человека?

И до сих пор не устали от этой бесконечной лестницы с надставными ступенями!

                                                                                                                    (о прогрессе)

Современной духовности более всего угрожает стилизация.

Весь день ходят вокруг то хромые, то женщины с узлами и чемоданами, то старики с младенцами на руках. Каждый день по-своему: хромые, с чемоданами, с младенцами…

         Зеркало – основа западной цивилизации.

Всё говорят: цельность души, концентрация духа… А ведь и рассеянность – ничуть не хуже. И даже по-своему замечательна: непосредственна, неожиданна.

         Форму придумали греки.

Человек – социальное животное, и в силу этого – животное опасное. Его личные безумия то и дело превращаются в общественные, и тогда нет нам от них спасения!

Осязание – непосредственное прикосновение, жизнь без памяти, постоянная новизна открытия. Зрение и слух, опережая человека, допускают подделки и мистификации.

Бог – есть Бог ускользающий, Бог-Скользкая-Пята.

Боюсь ли я смерти? Не знаю. Если и боюсь, то как боятся зубной боли: нет – не думаю о ней, есть – тихо вою.

Призраки, которых испугались в детстве, преследуют всю жизнь.

Я недвижим, душа моя недвижна и лишь «пухнет». Вот это вспухание души и есть моя устремлённость к Богу.

         Жизнь – не путь, а дыхание, и не странник человек, а дерево.

Пространственный мир «объединяет» людей, играя роль основы и регулятора общего языка. А как построить общий язык, исходя из внутреннего ощущения?

Почему нас так волнует общий язык? Почему нас волнуют другие? В чём суть и пафос взаимопонимания? Действительно ли оно необходимо?

         Будет культ, будет и культура. И церковь всегда будет выше музея.

Судьбы А.Бенуа и Н.Рериха показательны как эпигонско-эмигрантское завершение раскола русской мысли на западную и восточную.

Женская духовность едина и неделима, мужская ищет удвоения. А ведь, казалось бы, наоборот: ребёнок в чреве женщины – голос другого мира. Или всё начиналось со снов, и первым их увидел мужчина?

Можно ли построить культуру без религии? Или без религии ей будет «чего-то» не доставать? Возможна ли подлинно глубокая и духовная светская культура?

На одной фотографии: Толстой и Чехов. Толстой-генерал рубит ладонью по воздуху, вещая какую-то истину, а Чехов спокойно сидит в кресле и слушает.

В миссионере есть что-то от Нарцисса: самовлюблённый, он желает увидеть себя повсюду, «во всех  зеркалах».

Тщеславие – одно из проявлений нарциссизма: жажда обнаружить себя в эхе чужих слов.

Ощущение цвета, как ни странно, даёт не столько глаз, сколько ухо. В некотором смысле цвет – это зримый музыкальный момент.

         Огромный пустой зал, без стен, без зеркал, без эха – и точка-человек в нём.

                                                                                                    (о современности)

Отношение философа к жизни подобно отношению критика к литературе и евнуха к женщине: досконально знают свой предмет, но на него «не способны».

Таким авторам, как Роллан или Рерих, всякое слово берущим с заглавной буквы, нет языка лучше немецкого.

Отважимся на жизнь без биографии.

Толстой, в отличие от Достоевского, совершенно не удался как пророк. Пророк умеет слушать себя (прислушиваться), Толстой лишь созерцал свои выдумки.

Страсть человека фотографироваться многое в нём объясняет. Очень любили фотографироваться: Толстой, Маяковский, Сталин, Бунин, Горький…

Стоит студенту учуять в себе «духовность», как он принимается за изучение философов. Кого же он изучает? Немцев. В лучшем случае, греков. И вместо того, чтобы познавать себя, познаёт немецких и греческих философов.

Лучше совершать собственные ошибки чем повторять чужие. Лучше заниматься русской литературой, чем немецкой филологией.

 Природа мстит людям руками людей.

                                                     (об Эйнштейне)

         Почему пророчество сродни трагедии? Не потому ли, что оба порождены «слухом»?

Чинопочитание немцев отпечаталось даже в грамматике: все существительные – с заглавной буквы.

Ощупывая себя, пророк ощупывает человеческий состав и судьбы; Нарцисс же созерцает в зеркале своё отражение – и только!

Привыкли думать, что спасение где-то далеко: за границей, при коммунизме, в раю… А ведь оно – здесь, рядом, на расстоянии дыхания.

Обычный порядок вещей: человек живёт, работает, любит, творит… и наконец приходит к мысли о бессмысленности своего существования. Но возможен и обратный ход: осознав универсальность абсурда, начать творить, любить, работать, жить…

Огонь лучше всего хранить в золе.

Человек подобен безумному строителю, который всю жизнь ремонтирует дом, а сам в нём не живёт.

Господь простит! Впрочем, и прощать особенно нечего.

Хочу стать деревом.

Книга – одна из форм воли к власти (эпидемическое подчинение читателя). Русские, полагаю, могут без книги обойтись.

        Свиньи полезли в господа и сожрали господ, а сами так и остались свиньями.

                                                                                                  (о демократии)

Бог незыблем и отпадает от нас лишь по причине скользкого пути к Нему да наших шатких ног.

         Мистика как слияние с архетипом.

Записи мои подобны естественной нужде: как приспичит – сажусь за тетрадь. Розанов говорил о литературе: мои штаны. Я скажу: мой горшок.

         Ах, какой мог выйти военный!

                                        (о Ницше)

Христианство куда более остроумное средство для сверхчеловека, чем ницшеанство: призывая людей к смирению, христианство расчищает дорогу и пашню для призванных к господству.

Европейца легче подловить опровержением, чем доводом: ходить пятками вперёд ему сподручней.

         Глядя на дом с улицы, разве догадаешься, что в нём происходит?

                                                                                    (об истории и археологии)

Чего во мне больше всего? Слов. Язык – самая деятельная часть моего тела. И если я когда-нибудь превращусь в дерево, это будет говорящее дерево.

Что ни немец, то миссионер или военачальник: Лютер, Фридрих, Бисмарк, Ницше, Швейцер, Гитлер…

         Дело не в том, мала ли причина, а в том, велико ли следствие.

         Слово рождается у меня «от безделья»: не мысль творит слово, а безделье.

Жёсткий политический режим – превосходная литературная цензура: всё дерьмо всплывает, а вещи подлинные остаются на дне.

 Нет ничего противоестественнее «культурной толпы».

Современность подобна белому кафелю в ванной комнате: всё тускло в нём отражается, ничего не прилипает, всё чисто и по-больничному стерильно…

         В музыке Вагнера господствует духовой оркестр.

         Чтобы обмануть людей, надо убедить их в своей честности.

                                                                                          (о Толстом)

Человек настолько человек, насколько он способен на самоубийство.

В чём опасность остроумия? В том, что твои остроты будут повторят «на всех углах». Лучше уж быть тугодумом.

Если Бог даст мне веру, я её приму, но с радостью ли? Неверие тяжело, но оно – моё, привычное, выстраданное. Жалко расставаться.

Петербург – явление не географическое, и не политическое, и не социальное, и даже не психологическое. Петербург – явление психиатрическое.

Какое нынче подполье? Чуть расслабишь галстук – и всё подполье…

Идиотизм одного человека может оказаться гениальностью; идиотизм миллионов навсегда им и останется.

Ницше, как психологический тип, удивительно похож на Толстого; Руссо – на Достоевского. А казалось бы, «совсем разные люди».

В каждой квартире – голубой огонёк инквизиции.

                                                            (о телевидении)

Что такое мои мысли? Сплетни души, «душесплетения»… И постоянное ощущение, что «чего-то» не хватает.

         Удивительнейшая способность человека: свои поражения выдавать за победы.

Глаза мои беспамятны: я забываю «прекрасные лики мира сего», хотя и помню, что они являлись мне порой… когда? где? в каком облике?

Мы несчастны – нас убивают против нашей воли. Мы несчастны – у нас нет сил защищаться. Мы несчастны – мы знаем о своём несчастье.

Когда-то искусство выражало душу Бога, потом – душу человека, наконец – душу машины. Бесконечные вариации на тему «прежде и теперь».

Мало званых, да много избранных.

                                      (ницшеанство)

Европеец – путник. Всё для него путь, движение, развитие, устремление… Настоящая мания.

Мир окрысился на человека, человек – на мир.

В футуризме гораздо больше соглашательства, чем бунта; подчинения, чем независимости; позы, чем смысла.

Уподобим дух дереву: пусть растёт, но не движется.

Возможно, люди и не болтливы. Однако они всегда говорят: не то, что надо; не там, где надо; не тому, кому надо.

Духовность есть способность человека Ничто обращать в Нечто (и наоборот).

Оплакивают бедность, смерть близких, уход любимой… а почему не оплакивают своё безбожие?

Сократ приучил нас к болтовне.

Если вокруг одна пустыня, то не всё ли равно: идти или стоять на месте?

Греческая симметрия замкнута и пластически воплощена в однофигурной статуе; образ её – шар. Совсем иное индийская скульптура: разомкнутые, танцующие, соседствующие тела; образ её – дерево.

Что такое человек? Что такое Бог? В чём разница между ними?

Творчество писателя нередко является описанием своего невроза и попыткой его излечения. Казалось бы, какое до этого дело читателю? Оказывается, есть: неврозы-то общие!

Не знаю, зачем жить. Но и не знаю, зачем не жить. «Буриданов осёл».

И вдруг пустота обретает глубину и заполняется тенями и голосами.

Я не лучше камня, но и не хуже Бога. Более того: я хуже камня и лучше Бога.

Жить без вины – значит: покинуть пределы западного общества, построенного на ощущении виновности.

Тряпичная кукла приучает ребёнка даже в неживом видеть живое. Механическая игрушка, напротив, и с живым учит обращаться как с мёртвым.

Начало не знает конца, как корни не знают листьев. Неужели не знают?

Людей ровно столько, сколько любимых; все остальные – фигуры. 

Камень, Бог, человек – явления одного порядка.

Не понимаю: ценны ли мои мысли? Без читателя кажется: «бред», «голоса»; с читателем – «мало ли что он сказал!»

Море глубокое, но и в нём плаваешь лишь поверху. «Недостижимая глубина».

Я не свидетельствую о Боге, я лишь догадываюсь о Нём.

Бывают времена, когда лень оказывается положительным качеством.

Афины мало чему научили Европу, зато успех Спарты здесь несомненен.

Всадник, сорвавшись на полном ходу с лошади, летит в воздухе и падает на землю. Говорят: мечта опережает реальность.

Полезно иногда поглядеть на себя со стороны затылка.

Традиционный режим видит в пассивности сограждан лояльность; тоталитарный усматривает в их пассивности – оппозицию.

Мозг дан человеку для того, чтобы думать о своём несчастье.

Природа безразлична, пусть так. Но и бескорыстна.

С постройкой первого дома началась частная жизнь. Каин – первый индивидуалист.

Поступки богаче мыслей: они сопровождаются непредвиденным.

На смену «лествице» вновь приходит «кольцо».

Есть слова, которые – если уж не избежать публичности – следует писать бесцветными чернилами.

Если людям не дано понять друг друга, пусть друг друга любят.

Слова порождают время, и они же убивают его. А музыка?

Ребёнок играет в те игры, которые любит; взрослый любит те игры, в которые играет.

Не есть ли тяга к абсолютному – лишь одна из человеческих условностей?

Отчего в Европе к Богу тянется в первую очередь несчастный? Отчего европеец ищет в Боге утешителя? Отчего не ищет Бога человек счастливый? Неужели дефицит – sine qua non веры?

Телевидение разрушает дом.

От Парфенона до крупноблочных домов не так далеко, как может показаться. Иное дело: индийские или готические храмы.

Прежде культура была кожей, стала одеждой.

Души у меня, возможно, нет… а вот боль есть. Или душа это и есть боль?

«Долг» каждого интеллигента: иметь своё мнение о Платоне, Шекспире и Достоевском.

Не я – в Боге, а Бог – через меня, и плач Его без меня есть плач предсмертный, а мой плач без Него – плач бездетный.

Помимо болтливости языка существует болтливость духа.

В наше время напрочь разучились говорить: или молчат, или спорят.

Принято выдавать борьбу (противоположностей, классов) за «необходимость», а по мне так лучше бы просто признались: нравится (война, дуэль, полемика).

Словно сосна: корни кривые, ствол прямой.

Есть крепости, которые не следует брать ни штурмом, ни осадой. Лучше обойти их стороной – и они падут сами по себе!

Пусть человек зол и вообще паук, но когда один – даже интересно. А если пауков – сотни, тысячи, миллионы… толпящихся, давящих, пожирающих друг друга?

В 2010 году падёт Российская империя.

Слово – одежда авторитарности.

Куда вода течёт, туда и земля клонится.

Как мать без дитяти, так я – без Бога: душа моя без Него тверда и бесплодна, а любви моей не на кого излиться.

Реальность современного человека – реальность абсолютного бесправия. Живущий может радоваться тому, что жив; идущий по улице – тому, что не сидит в тюрьме или в сумасшедшем доме.

Зло подобно чуме: борьба с ним обрекает на заражение.

Слово вредно; ещё вреднее многоязычие.

Отношение европейца к Богу напоминает отношение голодного к еде: пока голоден – ест, когда насытится – пренебрегает.

Молчание учит правильной речи.

Концлагерь – логическое завершение идеи массового воспитания.

Почему у меня слово невесёлое? И лицо весёлое, и душа… а вот слово невесёлое.

Человек – Божья неудача.

История этой страны – её тайный порок, который она скрывает даже от себя.

Православие не случайно пыталось заменить Бога-Отца (и даже Христа) – Богородицей и святыми.

В пределах каждого национального духа существуют его «мужская» и «женская» разновидности.

Локти противоречий.

Чувство и жест – основа всякого искусства. В равной мере опасно как пренебрегать ими, так и их преувеличивать.

Лишённый вдохновения проповедник вдохновения.

                                                                                 (о себе)

Свобода перемещения стала ценностью лишь в Новое время. В Средние века к ней относились довольно безразлично.

Допустим, звёзды можно зарабатывать ослиным трудом – и никак иначе. Что, в таком случае, лучше: остаться без звёзд или превратиться в осла?

Протестантство – марфианская ересь.

На определённой стадии духовности человек отказывается не только от деятельности, но и от созерцания.

Разговор европейцев – не диалог, а два монолога.

Мой путь не мечен следами. Значит ли это, что его не было? Пожалуй, что и не было.

Пусть лучше один голос говорит о разном, чем разные голоса – об одном и том же.

                                                                                                                                      (о радио)

Действительность – лишь одна из сфер человеческой духовности.

Европу погубило многословие – сначала Гомера, затем Сократа. Отвратив от себя музыку, оно подменило её словом. Даже перевод Евангелия намеренно неточен: В начале было Слово…

Человек – мелкая рыбёшка, которую со всех сторон улавливают сети всевозможных организаций (государство, армия, партия, оппозиция, церковь и т.д.). Наше время – время организованной охоты на человека.

Хихикающие скептики не менее утомительны, чем хихикающие девицы: утомляет однообразие их реакций на многообразие мира: Хи-хи-с!

Строй музыкальный выстраивает строй людской.

Тотальность в политике отвратила нас от любой тотальности (в музыке, религии, духовности) и приучила повсюду оставлять запасные ходы и лазейки.

Ясно вижу, что и одного языка – много!

Когда-то за человеком охотился человек, и это было человечно. Нынче за ним охотятся системы, структуры, функции, механизмы… – и это ужасно! и это невыносимо!

Александр Македонский был учеником Аристотеля: кто из варваров смог устоять перед логикой, умноженной на войско?

Миф – корень и узел бытия. Никакое житие – в силу своей историчности – с мифом сравниться не может. Но есть в житии та теплота и мягкость, которые в мифе отсутствуют.

Мысли мои подобны лёгким облачкам в небе: ветер их несёт, несёт… и уносит.

Как трудно умничать и интимничать с глухим человеком!

Люди охотно преувеличивают свои несчастья и очень редко – радости.

Лучшая мысль внезапна: «прострел в мозгу».

Время и есть, собственно, жизнь; пространство – лишь её обрамление, сцена, декорация…

Есть книги, которые читать на свежем воздухе просто невозможно.

Жить с людьми (в обществе) – всё равно что ехать в переполненном трамвае: все возбуждены, усталы, недовольны… стоит чуть повернуться, как наступишь кому-нибудь на ногу (или тебе наступят).

Основное занятие европейцев – поиски виновных и их наказание. Только виновные всё время разные: дьявол, природа, цивилизация, Бог, нация, класс, сам человек… Европа – огромный детективный роман.

Порой мысль приходит мне в голову лишь потому, что она «графична».

Странная вещь: разумом готов принять Бога, а вот «нутром» не принимаю. Казалось бы, должно быть наоборот.

Европейцы любят не столько обнажённое тело, сколько тело обнажающееся.

                                                                                                                      (о стриптизе)

Не только в языке бывает плохое произношение, но и в мышлении.

Остроумие (как и смех) – явление социальное. Одинокий человек не смеётся (разве что «по старой привычке»); его обычные спутники: спокойствие, страх, надежда. Олимпийцы смеялись, Христос плакал.

Зло первично, но добро божественно!

Узнай я вдруг и наверняка, что душа моя бессмертна, многое ли бы изменилось в моей жизни? Пожалуй, ничего.

Что делать людям неталантливым? Как жить!?

История тогда становится органичной и целеустремлённой, когда народ и правительство меньше всего о ней заботятся.

Жизнь, в конченом итоге, есть полное отсутствие всяких итогов.

Слово – память о «засловном»; цифра (за редким исключением) беспамятна.

Звёздное небо – первообраз незыблемого миропорядка. По этому образцу и строились царства. Неудивительно, что Кант увидел в звёздном небе прообраз своего «морального императива».

Всё чаще и чаще хочется махнуть на всё рукой – и жить «как попало»!

Подобно увеличительному стеклу, собирает человек свой дух «в точку» – и, обретая подлинную веру, воспламеняет мир.

Видение Богородицы есть видение собственной религиозности.

С горечью думаю порой: для того ли я родился, чтобы стать математиком (социологом, переводчиком, писателем)? Неужели для этого? Как-то не верится – и становится смешно и страшно.

Грек борется с греком (гимнасты); иудей – с Богом (Иаков).

Я – ничто, зато я – сам.

История тогда делается хорошо, когда о ней меньше всего думают.

Гениальность, как принято считать, – высший дар, и вряд ли найдётся человек, способный ей пренебречь. Отказ от гениальности – путь к святости, к безумию. Поступки Паскаля и Рембо таинственны, величественны, невероятны.

Глядя на распятие, оплачем то убиенное дерево, из которого оно было сделано.

Большое число – стая всепожирающей саранчи. В стаю саранчи превратилось и наше общество.

Кто может всё осмеять и всё оплакать, тот редко смеётся и редко плачет.

За одну мысль держусь крепко, две – еле удерживаю, три – валятся из головы.

Человек в этом мире – гусеница на листе: лист видит, а дерево – нет.

Каждому пожелаю обрести Бога, но как они горды, обретшие Бога; как невыносимы в своём непонимании других; как простодушны в своих благочестивых советах!

Свободная воля – бесплатное приложение к нашему абсолютному детерминизму.

Формы диалога: полемика (Европа), поучение (Индия), беседа (Китай), двойная исповедь (Россия).

Люди глядят на мир глазами своих профессий.

Как-то неловко писать книгу толще 200 страниц.

Нет Бога, так был бы хоть дьявол. Так и дьявола нет!

Государство откармливает учёных, как Полифем откармливал Одиссея со спутниками. Сумею ли я, подобно Одиссею, ускользнуть от мерзкого людоеда, упрятавшись в какую-нибудь шкуру? Или жив до сих пор лишь потому, что не пришла моя очередь? Гомеров Полифем хотя бы слеп был, а нынешний – зряч, да ещё и стоглаз!

Смешно надеяться, что отражению в зеркале удастся нас пережить.

Бог где-то рядом: не вижу Его, не слышу, но чувствую (дыханием?) – рядом.

2 ´ 2 = 4. Не понимаю (хотя раньше понимал): смешно это или идиотично, очевидно или очень глубоко? Скорее всего, 2 ´ 2 = 4 мне совершенно безразлично.

Мы узнаём о своей свободной воле лишь для того, чтобы оплакать её отсутствие.

У Европы был Христос, было христианство, а христиан почти не было.

Люди – столь бездарные актёры, что и Бог, и дьявол давно покинули «мировой театр», не досмотрев пьесы до конца.

Слова мои так относятся к мыслям, как облако, высеченное в граните, – к облаку в небе.

Человеку не столько Бог нужен, сколько зритель. Неловко как-то играть в пустом зале.

Если, не впадая в глупость, ты окажешься чуть глупее собеседника, он лишь поблагодарит тебя за это.

Не сравню свой дух с «парящим орлом», но что-то птичье в нем, несомненно, есть. Подобен он, пожалуй, мелкому и неугомонному воробью, который прыгает там и сям, порхает, клюёт что-то, чирикает, купается в грязной лужице…

Темнота – ослепший свет.

Современность порождает авантюристов. Лишь авантюра даёт в наше время какой-то шанс вырваться «из всего этого».

В метафоре вещи совокупляются, а сводник – поэт!

Деревья многому способны научить человека.

Дело не в том, что «жизнь – игра», а в том, что нас принуждают играть в игры, к которым у нас нет ни малейшего желания.

Ах, если бы всё оказалось вдруг сном, морокой, наваждением… и если бы проснуться однажды утром, а вокруг ничего!

Грибница ли – часть гриба, или гриб – часть грибницы? Что внутреннее во мне и что внешнее? Не есть ли душа моя – внешность, а мир вокруг – моё нутро?

Каждый врастает в другого, прорастает сквозь него и из него вырастает.

Море не исчерпать ложкой, но не исчерпать ложкой и мельчайшей капельки, искрящейся в трещине камня. Величие великого очевидно, труднее постичь величие ничтожного.

Греки приучили нас мыслить словами.

В познавании словом скрыта какая-то ожесточённость и злоба; в узнавании слова: восхищение и очарование.

Мне по душе молодые идеалисты, но всегда хочется заглянуть лет на 10-15 вперёд: что-то с ними станет? И сразу становится грустно.

Пишу: мы – оказывается: я. Пишу: я – оказывается: мы. Читатель же, встречая «мы», думает: я; встречая «я», думает: он!

С деньгами люди знают, что делать, а со временем – не знают. И я не знаю. Но всё же: время мне очень нужно, «нужнее денег».

В жизни из дурного проистекает хорошее, из хорошего – дурное, и никогда не известно наперёд: когда, и как, и что, и в какой мере?

Не лишайте человека неожиданного!

Анекдот – труднейший литературный жанр.

Наука – современная форма аскезы.

Я – авантюрист, но (по складу характера, видно) авантюрист пассивный. И на авантюру согласен только тогда, когда её «устраивать» не надо.

Мысли мои подобны пене, взбитой чайной метёлочкой: хочу дать им отстояться, придать тяжеловесности, а они расходятся, растворяются, исчезают…

Во что я верю? В то, что без Бога «ничего не получится». На самого Бога веры уже не хватает.

Мы любим жизнь в той степени, в какой любим женщину.

Вся моя философия – лишь череда «остроумных» мыслей.

Нет большей опасности, чем неукоснительно следовать своему жизненному плану. И в этом же – высшая благодать.

Индия – настоящий океан, без дна, без края… «Индийский океан». Побаиваюсь я его бездонности и бескрайности. Сердцу моему ближе прозрачный ручей, с камушками на дне, с рыбами и водорослями в быстром течении…

Останься дома, останься дома, останься дома!

Не знаю, как жить без Бога, и всё же живу. А может быть, не живу?

Как музыка первична и предшествует мифологии, так и поэзия предшествует прозе и порождает её из себя.

Реакция грека на врага: на сильного – страх, на равного – схватка, на слабого – смех. Трагедия, эпос, комедия.

Подлинно верующему Бог не нужен.

Привыкнув видеть в детях «наше будущее», мы забываем, что в них – наше прошлое.

Мысль, переданная точно, удваивает рассказчика в слушателе, и, следовательно, совершенно бесполезна. Неточная мысль то и дело провоцирует новые мысли, переживания, понимание. Всё зависит от того, чего нам хочется: подчинить слушателя или побудить его к мышлению?

Сомнение следует в первую очередь обратить против себя.

Без Бога я – остолбенелый. Так и живу столбом. «Жена Лота».

Плохие книги острят мысль, хорошие – сглаживают.

Мещанина (и крестьянина) ругают за то, что «идеей (т.е. книжкой) его не прошибёшь». Но что же здесь плохого: значит, есть своя жизнь, свои представления, свои корни. «Книги не нужны».

Девиз европейца: всё, что можно сделать, сделать необходимо.

Жизнь моя – строительные леса вокруг дома, которого из-за лесов и не видно. Не знаю, есть ли он вообще или одни только строительные леса?

Нет ничего важнее и нужнее закона: это признают и подчиняющиеся ему, и его нарушающие. «Спасибо ему, позволяет нам жить».

«Разнузданный» дух много обещает, но ничего не исполняет.

Собственность в литературе – буржуазное изобретение. Буржуазия придумала «цитатные кавычки», чтобы своё отличать от чужого.

Благодатно нищенство: нищему не опасны журналы мод.

Всё чужое – моё; всё моё – чужое.

Созерцая формы вокруг, я благодарен им за то, что они есть: сам я не способен ни изобрести их, ни даже, пожалуй, воспроизвести.

Пора начать новую безымянность.

Под тонкой кожицей политических и исторических событий неведомо и полно пульсирует «кровь брахманическая». Этот пульс и определяет фазы и циклы человеческого существования.

Проживи незаметно: пусть тебя видят не люди, а звёзды.

Без Бога «всё дозволено». Даже Бог дозволен.

Ничего не зная, вот сколько пишу. Что же будет, когда что-нибудь «узнаю»?

Изучать чужую философию – портить свою душу.

Здоровье – патологическое отклонение от болезни.

Лень дописать, лень додумать, лень дожить…

Плохая память тем хороша, что не навязывает человеку старых впечатлений, представлений, фиксаций…

Бог мой – мрак мой.

Жить без зеркал.

Ультра-западник: даже «свет с Востока» приходит к нему с Запада!

Чем меньше вокруг меня, тем больше во мне.

Глаза – занавешенные окна в доме души: что видно в них? – свет лампы, неясные тени, внезапная темнота… что еще? Дом обитаем, в нём живут, но чем, кто – не знаю.

Величайшая страсть европейца, глубочайшее его желание: заполнить собой весь мир и отвергнуть в нём всё, что не есть он. Мечта о мире, составленном из его двойников.

Жизнь внезапна.

Национальные языки существуют не только в литературе, но и в музыке, живописи и т.д. Почему же перевод ограничивают только литературой?

Пусть в каждом доме детей будет больше, чем книг.

Хрупок дух, но и плоть хрупка не менее. Человек умирает, душа умирает, твердыня же одна: звёздное небо над головой.

Мои современники сидят в моей глотке, говорят моим голосом… Проклятье! Как от них избавиться?

А не был ли первозвук – первозапахом?

Католицизм скорее запугивает человека, чем доподлинно жесток к нему.

Пишу, казалось бы, о многом, а всё – об одном!

Философия – игра во всеобщность, существование и отрицание.

Человек – существо уставшее.

Мир мигает (т.е. живёт), и, мигая в такт ему, я вижу или сплошной свет, или одну темноту. Но в глаза широко раскрытые и неподвижные врывается само дыхание мира, его биение и сумятица.

Говорит ли мне Бог? – не слышу Его. Сам когда говорю, слышит ли Он меня?

Индуизм есть школа свободы.

Что может быть прискорбнее, чем «воплощать собой эпоху»? Ничуть не лучше, чем «модно одеваться».

Люблю свободу, но и бочку не встречал ещё без обручей.

И вот где-то кто-то как-то живёт… Как удивительно! как грустно! как ужасно!

                                                                                                                               1974